Религия

Очень маленькая вера. Почему второго Крещения Руси нет и не будет

Рейтинг:   / 0
ПлохоОтлично 
«Пусть все чураются меня, как прокаженного, гниющего во плоти. Да лишусь я свободы движений, как калека без рук и ног. Лиши меня разума, как человека с опухолью в голове. Тело мое покрой язвами, подари мне жизнь постыдную. Пусть никто не молится обо мне, и только Господь по доброте своей сжалится надо мной».
Это молитва гордыни. Ее произносит главный герой фильма «Жажда», молодой священник, которому надоело изо дня в день врачевать человеческие души в хосписе, и он сбегает в лабораторию по изучению смертельной болезни, чтобы спасти сразу все человечество. Вирус мутирует в его организме и делает вчерашнего пастыря вампиром. С каждым днем он все дальше от Христа и все ближе к погибели. Этот фильм, несмотря на все примочки дешевого хоррора, глубоко христианский по смыслу. И в сущности, он о том, что сейчас происходит с Русской православной церковью.

Кто такая Волочкова?

Социологи, эксперты, да и сами священнослужители отмечают в последнее время повсеместный рост антиклерикальных настроений. Такое ощущение, будто какая-то невидимая сила наклонила социальную плоскость: симпатизирующие церкви люди скатываются к равнодушию, равнодушные — к ненависти, а ненавидящие — к радикализму.
С момента интронизации патриарха Кирилла основной тезис его выступлений — Русская православная церковь прошла этап строительства и восстановления, теперь наступает период всеобщего воцерковления, второго Крещения Руси. Звучит красиво. Вот только реальность эти ожидания жестоко обламывает: с каждым годом у патриархии все меньше взаимопонимания не только с обществом, но даже с собственным духовенством.
В процессе подготовки этого репортажа мы побывали в семи городах страны, и почти везде наши встречи со священнослужителями и активными мирянами принимали вид тайных диссидентских посиделок на кухнях-трапезных. Речь не о какой-то внутрицерковной оппозиции — мы общались с людьми вполне системными, большинство из них на выборах патриарха поддерживало Кирилла. Сегодня они исполнены в лучшем случае фатализма, в худшем — тревожного пессимизма. И еще: эти люди абсолютно уверены, что конфиденциальная беседа с журналистом — единственный способ донести до высшего руководства правду, не попав под репрессии.
Одна из бесед началась так:
— А вы не знаете случайно, кто такая Волочкова?
— Ну, есть такая… медиабалерина.
— Говорят, она недавно по телевизору сказала, что Русская православная церковь — это лицемерная и коррумпированная организация.
— Возможно. А что?
— А то, что я с ней абсолютно согласен. Еще немного — и спастись в миру будет проще, чем в монастыре. Монахи искушаются самодурством архиереев, архиереи — своей неограниченной властью, священники — необходимостью выстраивать слишком неформальные отношения с бизнесом и чиновниками. Все это было и раньше, но тогда у церкви были тактические задачи: надо было строиться, восстанавливаться — и можно было пойти на временные компромиссы. Теперь же мы хотим воцерковлять Россию, а такие дела делаются только по логике сердца и без всяких компромиссов. Теперь церкви нужны не исполнители, а настоящие духовные авторитеты — такие, какими были отец Иоанн Кронштадтский или святитель Николай Сербский. А где их взять при таком внутрицерковном устройстве?
— Когда пришел новый патриарх, нам казалось: вот сейчас что-то изменится, у церкви откроется второе дыхание, — продолжают мысль в монастырской трапезной на другом конце страны. — Но прошло два года, и большинство надежд развеялось. Образ действий святейшего стал более-менее понятен. У него сильный крен в великие дела, в этом смысле он похож на Путина: вот Мюнхенскую речь произнести — это да, а грамотно реформировать лесную отрасль — дело десятое. И логика дальнейших действий святейшего становится вполне предсказуемой: если невозможно прославить себя по совокупности малых заслуг, значит, придется постоянно повышать планку амбиций по спасению отечества и человечества — продавливать введение армейских священников, собирать Всеправославный собор, встречаться с папой римским. А что в это время происходит в сердцах человеческих, уже неважно. Кстати, с капелланами очень характерная история вышла. Вот продавили в Минобороны этот институт — и что? Служить за одну зарплату в армии никто не хочет, сейчас эта затея с треском провалится, и это будет первый очень серьезный звоночек.
— Мы заигрались в медиаигры, в «православный реванш», в спасение России, — это уже мирянин, очень уважаемый в одной из южных епархий. — Даже термин такой появился — «медиастарчество». Громкие заявления, шашни с рокерами и байкерами, конечно, могут кого-то очаровать, но это будут незрелые плоды, долго такие люди в церкви не задержатся. Реальное миссионерство — это не карусель, которую можно включить, а самому рядом постоять. Это прежде всего духовный труд над собой. Слова назидают, а примеры влекут. Я вообще не знаю, как вы будете писать обо всем этом: то, что мы хотим донести до патриархии, — это абсолютно банальные евангельские истины, а кто про них будет читать?
— Мне сегодняшнее положение церкви напоминает СССР 80-х годов, — подхватывает его духовник. — Страна изверилась, а наверху говорят о «мировой революции». Из церкви сегодня идет мощный отток верующих, которые обманулись в своих ожиданиях. В нашей семинарии количество желающих поступать уменьшилось вдвое. В монастырях раньше было по двадцать постригов в год, сегодня — единицы. Уже встает вопрос о «замораживании» некоторых обителей — в них просто некому служить. Помните, в позапрошлом году в Москве проходил крестный ход в день памяти равноапостольных Кирилла и Мефодия? Церковь организовывала его своими силами, и пришли порядка трех тысяч человек. Это был шок, никто не ожидал, что будет так мало. Тогда на следующий год к организации мероприятия подключились власти, сбором народа занимались префектуры, и на крестный ход пришли пятьдесят тысяч. Но те, кто пришел сам, по-настоящему, были в ужасе: они словно на советскую демонстрацию 7 ноября попали. Собственно, почему наши иерархи все плотнее сближаются с властью? Их тоже можно понять: им просто не на кого больше опираться, вот и приходится хвататься за административный ресурс. Вытянуть из этого падения церковь могут лишь реальные духовные лидеры, но, чтобы они появились, нужно перестраивать систему в их пользу.
На самом деле перестройка системы в последнее время происходит, и очень активная, но пока заметна ставка лишь на бюрократические методы управления. За последний год количество всевозможных запросов, анкет и отчетов увеличилось настолько, что настоятелям церквей приходится нанимать специальных людей для бумажной работы. Дело доходит до абсурда. В некоторых епархиях от священников требуют отчеты о количестве участников крестных ходов, фотографии окрещенных и отпетых. А в церковном лексиконе появилось новое слово — «алиби».
— Посмотрите, мне тут на днях снова анкету из Москвы прислали, — секретарь одной из епархий отчаянно улыбается. — Там спрашивается: «Какова мера эффективности вашей работы по профилактике алкоголизма?» Вот что я должен тут написать? Десять бросили, тридцать спились?
В одном ряду с бумажным цунами — новый приходской устав, который свел к минимуму роль самой общины; введение при каждом храме штатных должностей социального работника, миссионера и катехизатора; а также пересмотр финансовых взаимоотношений в пользу патриархии, что уже спровоцировало бегство капитала из церковного оборота во всевозможные благотворительные фонды доверенных лиц. Одни называют эту реформу «путинизацией» церкви, другие считают, что патриарх выстраивает систему по католическому образцу. Но в чем сошлись большинство наших собеседников, так это в том, что потерь от такой «перестройки» будет больше, чем приобретений.
— Это отчаянная попытка заменить административными механизмами нехватку личностей, — считает один из них, на этот раз из Сибири. — Да, у католиков схема управления гораздо более жесткая, чем у православных, но там эта жесткость мотивирована финансово, там очень многие священники фактически превратились в чиновников, которым платят и с которых требуют. Хорошо это или плохо — большой вопрос, но католики хотя бы могут достаточно долго продержаться на такой бюрократической волне: Ватикан очень богат. А Русская православная церковь, что бы о ней ни говорили, бедна. И поэтому она жива ровно до тех пор, пока в ней есть духовно сильные наставники и искренне верующие миряне. Таких людей до сих пор еще много, но новая система выстраивается против них. Эти попытки все заформализовать и закаруселить стремительно остужают духовенство, многие постепенно становятся функционерами. А к функционерам люди не потянутся, исчезнут благотворители, и в конце концов наша церковь деградирует не только духовно, но и экономически. Еще какое-то время она может продержаться как «министерство нравственности» при «Единой России», но в конце концов и ей перестанет быть нужна.
— И какой вы видите из этого выход?
— Нас спасет кризис. Я очень надеюсь, что Господь пошлет стране какое-нибудь серьезное испытание. Думаю, что в XXI веке его долго ждать не придется.


Функциональное христианство


В Московской патриархии атмосфера настолько противоположная, что в какой-то момент возникает иллюзия, что в России не одна, а две церкви. Тут царит оптимизм. Заряд бодрости в кабинетах такой мощный, что его излучают даже журналисты из «церковного пула». Здесь говорят: да, патриарх строит «вертикаль», и правильно делает, потому что многие епархии превратились в болото. В 90-е годы из-за кадрового голода было рукоположено много людей случайных, с тех пор они сделали карьеру, а теперь их загоняют в семинарии, понуждают повышать свой образовательный уровень — вот они и гундят. И ничего церковь с властью не сращивается, а даже наоборот — на харизматичного и энергичного патриарха уже косо смотрят в Кремле.
— А что касается антиклерикальных настроений, то их генерирует в основном узкая прослойка либеральной интеллигенции, которая у нас всегда была далека от простых людей, — говорит «медиастарец» Всеволод Чаплин. — Этим людям всегда очень нравились полуразрушенные храмы — именно потому, что они полуразрушенные. Они могут любить церковь лишь как маленького беззащитного котенка, которого можно погладить и пожалеть. Теперь же, когда церковь выросла и окрепла, эти люди никак не могут смириться, что мы открыты для всех, а не только для их единомышленников.
Если бы я сначала пришел в патриархию, а потом поехал по регионам, то поверил бы отцу Всеволоду на все сто. Но я же точно помню, что общался вовсе не с либеральной интеллигенцией. От этого парадокса атмосфера в патриархии все больше начинает напоминать кабинеты госменеджеров, которые точно знают, как модернизировать страну, и не чувствуют особой нужды советоваться на этот счет с самими модернизируемыми.
— Если ты реально активен, если ты понимаешь, что ты делаешь в своем приходе, то написать отчет несложно. Даже сфотографировать крещаемого — это не такой уж и великий труд.
Игумен Савва (Тутунов) — руководитель той самой контрольно-аналитической службы, которую на местах сначала иронично, а теперь уже и с раздражением называют «инквизицией». Ему всего 32 года, он окончил университет Orsay-Paris XI по специальности «высшая математика», десять лет назад пострижен в монахи, служил во Франции, при новом патриархе сделал стремительную карьеру. Про «серого кардинала РПЦ» за глаза даже в самой патриархии говорят, что это выставочный экземпляр новой генерации церковных функционеров: продвинутый технократ, лично преданный патриарху, гиперактивный, хорошо разбирающийся в методах управления. Некоторые добавляют: «Но плохо знает страну».
— Мы мониторим ситуацию в епархиях фактически в ежедневном режиме, — опровергает это мнение игумен Савва. — СМИ, отчеты с мест, интернет, регулярные звонки по телефону. Наша задача — выявлять сильные и слабые стороны управления, смотреть, как выполняются решения Синода, а если не выполняются, то почему. Каждый сотрудник нашей службы имеет географическую привязку по федеральному округу. Десять-пятнадцать командировок в год на человека — это уже норма. Такие поездки выполняют роль некоего перекрестного информационного опыления: мы рассказываем на местах, что видели в других епархиях, даем повод задуматься и что-то взять на вооружение.
— Ох… — стонут по этому поводу сами опыляемые в одной из епархий. — Приезжала к нам тут недавно такая комиссия, самому старшему 33 года. Люди с психологией опричников, абсолютно не представляющие себе реальной приходской жизни, но с удовольствием демонстрирующие свою власть. Из представителей епархии никого до конца не дослушали, а когда давали священникам практические советы, наши люди еле смех сдерживали.
— Отец Савва, а как вы думаете, возможно ли управлять не только административными, но и духовными процессами?
— Ожидать, что у нас каждый священник будет харизматичным лидером, похожим на апостола Павла, к сожалению, не приходится. А раз так, административные меры — это вполне нормальные инструменты управления, — отвечает игумен, и я начинаю понимать его логику и правду: если не хватает апостолов, приходится тиражировать администраторов.
— Но есть же, например, афонские традиции наставничества, когда юных послушников направляют к духовно зрелым отцам, рядом с которыми они укрепляются до тех пор, пока не будут готовы создать собственный очаг веры. У нас же часто вчерашнего семинариста забрасывают в какую-нибудь безнадежную глубинку, где он перегорает за полгода.
— Мы уже начинаем внедрять практику наставничества: все молодые священники в Москве давно проходят службу в храме Христа Спасителя, — отвечает игумен Савва, и я понимаю, что он меня просто не понял.
— Скажите, а какими вы видите свои задачи на самую дальнюю перспективу?
Этот дежурный вопрос почему-то ставит игумена Савву в тупик. Он долго думает, растерянно улыбается, ищет что-то в интернете и наконец признается, что о «самой дальней перспективе» пока не задумывался.
— То есть я мог бы, конечно, сказать что-то про спасение душ человеческих, а так…
Собственно, я и хотел сейчас услышать какую-нибудь «евангельскую банальщину, о которой никто не будет читать». Про спасение души, про ловцов человеков, про горчичное зерно. Только чтобы это было сказано всерьез, тихим голосом и с горящими глазами. Но я снова этого не услышал и теперь почти не сомневаюсь, что РПЦ — это все-таки не одна церковь, а две. И живут они в параллельных мирах, на самых разных уровнях, от рядового священства до высших иерархов. Первая — это собственно христианство, живое и настоящее, вторая — христианство функциональное, бодрое и мертвое. Функционал-христиане не похожи на тех, кто растворен в теле Христовом. Скорее они смотрят на него как хирург на пациента под наркозом. «Как нам обустроить церковь?» — такой вопрос в принципе не может задать христианин живой и настоящий. Он сформулирует его иначе: «Как моя вера обустроит меня самого?»
Сбивчивый ответ игумена Саввы очень характерен. Сегодня даже к собственной вере все больше людей относится как к некоему «проекту», и это мировая тенденция. На смену универсальной христианской личности приходят тактики, для которых церковь — инструмент. Одни хотят ее модернизировать, другие — архаизировать, третьи — социализировать, но по сути это все тот же побег из хосписа в лабораторию по спасению человечества. Вирус десакрализации стремительно пожирает православие в России, делает его обыкновенной «социальной сетью», некоей формой организации в меру осмысленных или бессмысленных слов и действий. Такие «Единоверцы.ру». В контакте. Кстати, это почти буквальный перевод слова «религия». Только когда-то имелся в виду контакт с Богом, а теперь — друг с другом.


Публикуется в сокращенном варианте.

Чёрная Сотня

Яндекс.Метрика